***

В черношёрстный мокрый сырой подвал 

я спускаюсь часам к пяти ежедневно. 

Как я рвался ввысь, а тебя называл 

спасеньем духа и болью нежной… 

Разлетались вокруг меня кирпичи, 

но пока ни один по виску не вдарил. 

И теперь есть у меня ключи 

от ворот, где нас дьявол лениво жарит. 

Ни свечи, ни лампы, ни светлячка 

в этой клети, забитой по горло мраком, 

и из каждого пустячка 

вылезает бешеная собака. 

И она, впиваясь в запястье дня, 

мне в отраду, и я ей жамкаю лапу, 

всех на свете во всём и вокруг виня, 

заходясь от ужаса или страха. 

Мне давно весь шорох вчерашних дел 

не даёт покоя. И даже злости 

не хватает, чтоб руки к тебе воздел,

и чтобы вдруг не болели кости. 

Вот шаги на лестнице — словно хруст 

позвоночника после кроватной дужки. 

И не может, не сможет мне Златоуст 

предложить ни совести, ни полушки. 

Каждый вечер тянется, как вода, 

что струйкой льют в домашнее тесто. 

И не нынче, не завтра и никогда 

не найдёт он в сутках тепла и места. 

Отчего же сохнет к утру гортань, 

и дрожат без ветра кружки затылка, 

безнадёжно серые, словно дрянь, 

что давно залезла в жизнь и в бутылку? 

Ну и ладно, в конце концов. Ну и пусть. 

Но мешает запах листвы опрелой. 

Я боюсь того, что в сомненьях бьюсь, 

и того, что это осточертело. 

Не получится скомканной простынёй 

мерить будущего терзанья. 

Ночь однажды уйдёт и не станет днём, 

омывающим плечи поутру в ванне. 

Кто там плакал вчера, кто молил, взывал — 

всё равно, всё равно уже. Отлетело. 

Время — это сырой подвал, 

как прибежище мыслей, души и тела.

27 января 2026